services1.ht-line.ru Warning: session_start() [function.session-start]: Cannot send session cookie - headers already sent by (output started at /var/www/htline/data/www/services1.ht-line.ru/userhome/database.lib:31) in /var/www/htline/data/www/services1.ht-line.ru/userhome/header.inc on line 2
Warning: session_start() [function.session-start]: Cannot send session cache limiter - headers already sent (output started at /var/www/htline/data/www/services1.ht-line.ru/userhome/database.lib:31) in /var/www/htline/data/www/services1.ht-line.ru/userhome/header.inc on line 2 Блог Александра А.Калмыкова -
Судьба политического в цивилизации постмодерна– экопсихологический анализ
Преамбула...
Поскольку я получил техническое сообщение с предложением все-таки что-нибудь опубликовать в блоге, то это и делаю. Я недавно здесь и не вполне уверен. что тема статьи окажется в контексте обсуждаемого, хотя и надеюсь на это. Статья новая и подготовлена для вестника РГГУ серия "политология" который выйдет лишь в 2011 году, так что буду рад уже сейчас получить какие-либо комментарии.
С уважением Александр А.Калмыков
Судьба политического в цивилизации постмодерна– экопсихологический анализ
Изначально термин «политика» (от греч. рolis)связан с городом. Стало быть политическое это все городское, то есть государственность, гражданственность, право и т.п. Уже здесь возникает нетривиальная проблема – политическое существует, определено и понятно лишь в пределах городских стен, само существование которых предполагает наличие пространства вне них. В это пространство неогороженных поселений политическое может транслироваться лишь с помощью принуждения. Вот почему политическое и властное (насильственное) в этих местах воспринимаются как тождественное.
Противостояние городского-политического-властного-насильственного точно проиллюстрировал российский философ Ф.И.Гиренок:«Горожане - жители, а селяне - души” - эта поговорка, записанная Владимиром Далем, намекает на преимущество селянина перед горожанином. Селянин выгодно отличается от горожанина, и в знак этого отличия ему даровано быть душой, а горожанину указано народным сознанием быть просто жителем. Душа - это “жизненное существо человека” и вообще, как поясняет словарь русского языка В. Даля, всякого живого существа. Горожане же, согласно какой-то невидимой там классификации к живым существам, по всей видимости, не отнесены. Селяне живут миром, “естественной общностью”, а горожане - неестественной общностью, то есть “гражданским обществом”» [1].
Этот же смысл имеет хабермассовское противопоставление системного и жизненного мира.
Хабермас рассматривает общество в методологических плоскостях «жизненного мира» и «системы». Жизненный мир включает в себя культуру и общество. Система, напротив это сфера формально-организованного действия. В жизненном мире институализируется язык и общение, в системе – внеязыковые медиумы координации действий: власть и деньги. Жизненный мир ориентируется на коммуникативную рациональность, а система на стратегическую рациональность, имплицирующее властные эффекты.
Важно отметить, в трактовке Хабармаса власть как системный медиум координации действий вмешивается в жизненномировые интеракции и коммуникации. Это вмешательство, как выбег из границ города в посад, чревато кризисами и социальными неустройствами, т.е. речь идет об определенного рода интервенции.
Жизненный мир, впрочем, тоже строит свои границы, но уже с природным окружением, сосуществуя между крепостными стенами политического и границами общественной связности.
С другой стороны, очевидно, что политическое обладает виртуальной природой, поскольку порождается и актуализируется лишь при определенных условиях активностью субъекта социально-коммуникативной деятельности. При выполнении этих условий качество политического может быть придано чему угодно –человеку, идее, предмету, жесту,cлову. Что позволяет различать политическое действие от неполитического, практически во всех сферах деятельности. Причем, если в «запретном городе», где живут политики, даже не возникает вопроса об онтологичности политических сущностей, то на агоре, политологи, только и спорят, есть ли, «на самом деле» или «как бы» демократия, кто у нас главный, что такое партия и т.п.
Политическое не может существовать без экологического окружения неполитического, не смотря на то, что «политическое» и «неполитическое» онтологически враждебны друг другу почти в той же степени как добро и зло. Последнее и заставляет политическому строить стены и проводить границы, а неполитическому их игнорировать.
Конечно же, нельзя понимать стены и границы в буквальном физическом смысле. Они представляются собой плотно склеенные слюдяные пласты символогических, ритуальных, социально-культурных, матримониальных, коммуникационных, экономических, правовых и т.п. детерминант. Сквозь них элита и народ смотрят друг на друга, как «через тусклое стекло», додумывая увиденное до удобопонимаемых ими смыслов.
Проблема экологии политики заключается, таким образом, в отрицании бытийности политики вне ее, как условии существования политики внутри себя.
Вот почему народ не является субъектом политики, а политика не является субъектом исторического процесса. Этим кстати разрешается известная дилемма о роли личности в истории - «Богу Богово, а Кесарю кесарево!».
В качестве иллюстрации можно привести метафору взаимоотношения Замка, деревни и приезжего землемера в знаменитом романе Ф.Кафки «Замок».
Землемер К. приехавший по приглашению Замка в деревню не смог понять, что деревня и Замок – это две формы одной и той же сущности – политической власти. Жизнь и в деревне и в Замке течет в одной и той же полностью политизированной реальности, и в этом смысле стены Замка иллюзорны, хотя и непреодолимы. Их не существует. Геодезические работы, для которых Землемер был вызван, заключающиеся в определении границ не просто не нужны, а опасны. В соответствии с правилами абсурдистской эстетики в романе сосуществуют необходимость должности Землемера для персонализации разграничения политического и неполитического, и невозможность ее исполнения, поскольку ничего неполитического, кроме самого К. не существует. Впрочем, и сам К. также в деревне не существует, именно поэтому ему так и не предоставляют право жизни в этом мире: «Землемер К. должен сначала добиваться того, чтобы утвердиться в деревне. Это нелегко, так как никто не нуждается в его услугах; … Так с кажущейся бессмысленностью бродил он по округе и был занят ничем иным, как нарушением деревенского покоя.» [2].
Роман моделирует ситуацию, при которой политическое полностью накрывает область неполитического. Этот же момент стал смысловым стержнем многочисленных антиутопий (Замятин, Платонов, Оуэн, Хаксли и т.п.) [3] первой половины двадцатого века, т.е. периода связанного с верхней точкой развития политических проектов модерна.
К таким проектам некоторые исследователи относятфашизм, коммунизм, либерализм. Всем политическим проектам модерна было свойственно экстенсивное развитие технологий и эксплуатации ресурсов в том числе и человеческих, пропаганда искусственно сконструированного образа будущего, реконструкция истории под образ будущего, расширение пропагандистского давления с помощью СМИ, запуск машины репрессий, эксплуатация образа внутреннего и внешнего врага, выделение какого-то одного принципа организации общественной жизни, в ущерб остальным (тоталитарный идеологический дискурс), мессианские претензии по спасению мира от неправильного устройства, гипертрофированная рациональность повседневности. Вместе с тем их нельзя рассматривать как рядоположенные поскольку идеологические парадигмы существенно различались. Именно это обстоятельство обусловило возникновение жесткой конкуренции, возникшей сразу же при их появлении. То есть конкурировали и враждовали не сколько экономические системы, как нас учили в советское время, а модернистские политические проекты. Также существенно отличной оказалась их историческая судьба.
Фашизм сформировался позже всех и ушел раньше всех. Провал фашизма вероятнее всего связан с тезисом расового превосходства и антихристианской направленностью идеологии, что создавало ограничения на распространение фашистской идеологии на другие народы, и определяло поведение и психологию ее адептов, таким образом, что в восприятии цивилизованного человечества они предстали варварами и убийцами. Фашистский проект не выдержал конкуренции с коммунистическим, и, надеемся, окончательно ушел в историческое небытие.
Коммунистическая идея также характеризовалась антихристианством. Однако, в отличии от фашизма она эксплуатировала не расовое, а классовое разделение, что обеспечило практически неограниченный ареал ее распространения. Образ будущего – коммунизм как царство социальной справедливости представлялся результатом научно-технического прогресса помноженного на правильно, т.е. научно организованную в соответствии с марксистко-ленинским учением, повседневную жизнь. Крах коммунистического проекта правомерно связать с распадом СССР, не смотря на то, что в отличии от фашизма коммунистическая идеология еще продолжает оказывать существенное влияние на мировое общественное устройство и остается основой государственности некоторых стран мира. Вместе с тем, можно констатировать, что коммунистический проект в свою очередь не выдержал конкуренции с либеральным из-за того, что в его теории полагалось абсолютная прерогатива бытия над сознанием, то есть неограниченность возможности конструирования общественного сознания посредством рационализации материальной жизни (базиса). Либеральный проект победил коммунистический идеальными инструментами,манипулируя ценами на нефть и бомбардируя устоявшиеся внутри СССР формы общественной связности и сознания гибкими, адаптивными идеологическими концептами [4].
Cудьба либерального проекта сложилась успешнее всего, однако и его следует считать завершенным, или, по крайней мере близким к завершению. Историю формирования либерализма можно отсчитывать с начала буржуазных революций в Европе, однако наиболее полно этот проект был реализован в Северной Америке [5]. Его суть – ценности общества потребления и «государства всеобщего благоденствия», через которое осуществляется слияние политического и экономического, и, в результате деньги (шире – рыночные коммуникации) становятся инструментом и сущностью политики. Образ будущего либерализма – глобальная социо-экономическая система центрированная собственником финансовых коммуникаций – США. Подобное чуть было не произошло на самом деле, но вмешался мировой кризис кредитной системы. Схлопывание финансового пузыря показало не только ограниченность спекулятивных методов экономики, но и несостоятельность либеральных методов политики.
С системной позиции рассмотренные политические проекты модерна подобны в том отношении, что их становление и развитие осуществлялось посредством расширения пространства политического за счет поглощения пространства неполитического. Обыватель насильственно вовлекался в политическую реальность, приобретая статус политического актора вне элиты. Это с одной стороны расширяло область существования политического, но с другой уменьшало область существования неполитического, которая, как было показано выше, необходима для самого существования политики. Кроме того умножение числа политических акторов, даже не принадлежащих элите, усложняло задачи управления политическими процессами. Эффект обмирщения политического его профанация приводил к открытию новых множественных социальных лифтов и, как следствие, к размыванию профессионализма политических элит, что в конечном итоге заставляло вырабатывать упрощенные модели управления. Так рационализация обернулась своей противоположностью – дебилизацией, – чем проще управленческая модель, тем легче готовить и менять кадры, и тем меньшие требования к ним нужно предъявлять. В силу этого система управления приобрела механистический характер. Ее примитивизм потребовал, с одной стороны разработки равносложных объяснительных теорий и форм теоретического мышления, а с другой, в силу неадекватности механизма политического управления организму общественной жизни, заставил расширять использование административно-репресивных методов на практике. Это системное противоречие заложенное, с самого начала в политические проекты модерна не оставляет им никаких шансов для дальнейшего развертывания.
В настоящей статье был представлен один из срезов динамики политического, основанный на различении «политического» и среды его существования (экологической ниши) – «неполитического». В этих рамках рассмотрены три проекта эпохи модерна. Это безусловно является определенным упрощением. Для более глубокого анализа следовало бы выяснить, как на развитие указанных проектов влияют и другие факторы, которые также можно считать инвайроментальными доминантами политического. В частности: геополитический контекст, социокультурные условия развития и становления проекта, религиозные (провиденчие) цели, этнопсихологические свойства народов – участников проекта и т.п. Следовало бы расширить также список рассматриваемых модернистских проектов. Например, то, что сегодня взращивается в Китае уже нельзя отнести к чисто коммунистической ветви развития, хотя и остается в рамках модернисткой политической концептуалогии. Напротив, фундаментализм в качестве альтернативы глобализма принадлежит уже постмодернизму. Также трудно предсказать когда, где и в какой форме проступят ростки спящих модернистских политических доктрин, анархо-синдикалистской, например. Однако сказанного достаточно чтобы понять – время политического модерна прошло, а в повестке дня судьба самого политического.
Модерн исчерпал возможности расширения политической реальности. В результате всякая субъектность стала политически определенной. Это должно было привести, и отчасти привело, к исчезновению политического как самостоятельной категории, к стирании различий с другими социально-значимыми детерминантами. Модерн растворил политику в повседневности, фактически уничтожил ее. Однако постмодерн, который в отличие от модерна допускает существование в одном и том же субъекте множества идентичностей спасает политическое, переформатирую его в сложную коммуникационную структуру, имеющую функционально-прагматическое назначение. Даже на уровне межгосударственных отношений сегодня не редко возникает ситуация при которой одно и тоже государство вступает в союзы конкурирующие между собой, то есть становиться царством разделенным в самом себе. Но допустимо ли, по прежнему, смотреть на подобное в политическом ракурсе?
«Политическое» постмодерна это многослойное коммуникационное образование, своего рода вирус, инфицирующий общественную связность на различных уровнях ее существования. Его экологической нишей и питательной средой является сфера неполитического информационно-смыслового взаимодействия.
[1]Гиренок Ф.И. Вместо предисловия. Возвращение блудного сына // А.А.КалмыковВведение в экологическую психологию – М.: Изд. МНЭПУ. 1999.
[2] См. Макс Брод. Послесловия и примечания к роману «Замок» 1926 г.
[3] Также следует упомянуть философские романы антиутопии А.Зиновьева вышедшие в свет во второй половине двадцатого века.
Остановимся пока только на первом аспекте, то есть на параметрах качества коммуникативной среды в их отношении к качеству жизни, ограничиваясь фактором массмедиа, к которым будем относить традиционные средства массовой информации, глобальные телекоммуникационным средства (сеть) и сумму технологий работы с массовой аудиторией — политические технологии, PR, рекламу и другие. Предполагается, что СМК (массмедиа) порождает виртуальные реальности информационных пространств и детерминирует гипертекст реальности в целом.
Качество жизни будем рассматривать только в информационно-коммуникационно-психологическом срезе, обращая внимание на то, какие факторы приводят к обогащению внутреннего мира личности, какие к его обеднению. Такой подход развивается в экопсихологии[15] – научном направлении, исследующем психологические аспекты взаимодействия человеческой психики и мира в котором происходит процесс ее становления.
Во-первых:СМК правоцирует вхождение в виртуальные реальности общей событийности
СМК нацелена на обеспечение причастности всех ко всему. В этом главная пружина глобализма, что, с одной стороны, обеспечивает расширение поля сознания и формирование чувства принадлежности к глобальным цивилизационным процессам, но с другой, разрушает всякую частность, и, соотвественно, усложняет процесс самоиндентификации. Кроме того, виртуальные реальности общей событийности, как правило имеют более низкий онтологический статус, чем частная событийность, например, показанная по телевизору катастрофа вызовет меньшую эмоциональную реакцию, чем тоже самое случившее в ближайшем окружении. Однако снижение эмоционального реагирования на плохое и хорошее, причастным к которому делают нас СМИ, постепенно становится нормой реагирования на все события, не зависимо от того произошли ли они с нами, или были показаны нам. Происходит эмоциональное отупление аудитории, а также наложение на обыденность гипертекстуальной и клиповой структуры сообщений, то есть приводит к размыванию границ событийности самости. Иными словами, под информационно-коммуникативным ударом оказывается личность человека, что подтверждается рассмотрением и других аспектов влияния СМК.
Во-вторых,СМК осуществляет производство собственных событий
Это относительно новое явление, в котором как раз и проявляется существенное отличие СМК от СМИ. Суть его в том, что структура информации, а не сама информация является условием коммуникации, следовательно, событие здесь — это порождение новых коммуникаций. Происшедшее в предэкранном мире имеет значение только в том случае, если оно порождает или способно породить новые коммуникации. Причем только те из них, которые могут вызвать структурные изменения в коммуникативной системе. Так, например, «раскрутка» есть не что иное, как создание новой коммуникативной структуры, центрированной раскручиваемым брендом. Наиболее значимым событием в СМК является возникновение коммуникаций нового типа. Например, возникновение интернета и целого класса новых способов коммуницирования было и остается таким событием. Действительность уже не отражается СМК, а управляется ею, причем возможность индивидуального участия в этом процессе снижается. СМК отдается приоритет в управлении действительностью. Нас уже не спрашивают, нам показывают. Это не может не сказаться на статусе воли, как индивидуальной, так и политической.
В третьих: СМК осуществляет глобальную структуризацию событийности в слове.
Условием появления системы массовой коммуникации как целостности является наличие метаязыка, связывающего все языки, и не только естественные национальные языки, но и профессиональные сленги, языки программирования, языки символов, языки жестов, языки газетных заголовков и др. То, что такой метаязык действительно существует, доказывает существование интернета. Однако составить его словарь и написать правила вряд ли когда-нибудь станет возможным, так как этот язык не является чем-то устойчивым, имеющим какие-то базовые основания, какие-то корневые слова. Интернет как информационная система позволяет структурировать знание относительно любого произвольного понятия или термина, которые и становятся временным виртуальным основанием знания в целом. Интернет все связывает со всем, да так, что в качестве первоначала может быть использовано произвольноевысказывание. Работая в интернете, пользователь словом заново пересоздает вселенную, правда, только свою и только виртуальную. С другой стороны, бесконечная вариативность и произвольность виртуальных вселенных напоминает новое вавилонское столпотворение, то есть возникает парадоксальная ситуация когда развитие коммуникаций может привести к невозможности какой бы то ни было коммникации, поскольку каждый индивид приобретает возможность существовать в своем собственном коммуникативном пространстве. Здесь актуализируется проблема обеспечения условий выживания самой СМК, то есть экологии СМК.
Ф.И.Гиренок обозначил некоторый до-словный период развития человеческой культуры, при котором слово еще не являлось средством коммуникации, а выполняло роль камертона, настраивающего общество на гармонические вибрации co-общего смысла. Слово изначально не требовало шифрования и дешифрования, так как не являлось системой условных знаков, и, следовательно, не требовало и перевода с одного языка на другой. Язык, как самоопределяющаяся лингвистическая система, еще не существовал. Слово было фонетическим образом бытия, понятным без перевода всеми теми, кто имел отношение к Бытию. Быть Человеком (Словеком слав.) означало просто Быть, то есть общаться не только с людьми, но и со всеми другими тварями, имеющими дар жизни, но в первую очередь с Творцом. Этим словом «всякая тварь Славит Господа».
В последствии, изобретение алфавита и письменности способствовало превращению слова в код, и, соответственно, разделению единого человечества на языки. Вавилонское Столпотворение как раз и свидетельствует о перерождении слова,и о следствии перерождения слова – разделению языков. Примечательно, что образ Вавилонского Столпа все чаще появляется на страницах популярных изданий в связи с глобализмом и глобальными коммуникациями, как будто, не смотря на декларируемый всеобщий плюрализм, абсолютную толерантность и политкорректность, человечество ждет новое разделение, множественность иерархий постсловности посткоммуникативной цивилизации.
В четвертых: достоверность интерпретации события устанавливается через референцию структуры информации.
Качество информации о событии становится зависимым не от ее новизны, полноты, логичности, ясности и других привычных критериев, а от того, в какой степени эта информация способна центрировать собой порожденную ею коммуникативную структуру, что в свою очередь зависит от того, насколько форма ее представления соответствует сложившимся на данный момент нормам. Отсюда и появляется новый критерий достоверности — более достоверно то, что по своей структуре более соответствует СМК в целом. Например, так называемый плоский текст, т.е. сообщение, не связанное гиперссылками с другими текстами, априори менее достоверно, чем текст, отсылающий к другим текстам. Здесь, очевидно, появляется сдвиг известной категориальной аппозиции «форма- содержание» или «контент-дизайн» в сторону формы и дизайна. Впрочем, по М.Маклюену[16] средство само есть сообщение, а значит контентом становится дизайн, а содержанием форма. Факт установления коммуникации для передачи контента — уже контент. Значит ли это что категориальная оппозиция «форма- содержание» преодолевается, или может быть преодолевается возможность различения (а значит и существования) категориальных оппозиций? Очевидно, что постановка такого вопроса имеет следствием ревизию фундаментальных принципов мышления, где различение играет главную роль.
В пятых, со-быйность, порождаемая СМК прдполагает диалоговые субъект-субъектные отношения.
Действительно, читатель газеты остается читателем газеты, даже если пишет письма в редакцию. Читатель интернет-газеты становится на самом деле и писателем, и издателем, даже если он только заглянул на титульную страницу. Так как обращение к ресурсу изменяет структуру информации, интернет-публикация создается как публикаторами, так и пользователями. Если это так, то коммуникация потенциально субъект-субъектна. Однако не ясным остается, кто именно скрывается под понятием субъекта. Является ли субъектом сама публикация, или автор публикации, рекламный призыв купить зубочистки, или сами эти зубочистки, вступающие в диалог с глазеющим на банер прохожим. Этот диалог выдвигается за пределы реальности, превращаясь в дискурс агорян-симулякров, на который с высоты своей онтологической потребительности из гимназиума взирает специалист по коммуникациям. Реальный человек, из плоти и крови, в этом процессе не участвует. Видимо по этой причине диалоговость современных информационно-коммуникативных практик пока трудно считать, тем, что в конце концов будет гарантировать невозможность манипулирования общественным сознанием, хотя конечно ее повсеместное распространение приведет к существенным, и пока достаточно сложно-предсказемым изменениям в самой структуре информационно-коммуниктаивной деятельности.
Приведенный выше перечень аспектов влияния СМК на сознание и бытие современного человека, очевидно далеко не полон, но и его достаточно, для того чтобы прийти к выводу, о необходимости внимательнее вглядется в происходящее. Как-то так получилось, что видение будущего в большей степени захвачено литераторами и кинемотографистами. Антиутопии «Матрица», «GENERATION П», весь киберпанк, и т.п. наполненны страшилками внебытийного бытия, и их следует рассматривать как справедливый вопрос обращенный к культуре человечества, о ее состоятельности. Напротив, теоретико-методологичекого анализ этих проблем пока находится на стадии попытки извлечения смыслов, запутавшихся в паутине коммуникаций.
Смыслотворящее молчание не успевает найти себе место в современном мерцающем коммуникативном пространстве.
На мировую сцену выходит четвертая политическая сила — Сеть
Этот пост с моего сайта "Оптимальные коммуникации". Он был опубликован за два месяца до "Болота", однако, как мне кажется, актульность поднятой темы с каждым днем все воззрастает, особенно после морального банкротства сегодняшней российской системы власти, которое стало очевидно, сразу для всех после парламентских выборов. Можно было переписывать текст с учетом последних событий, но я этого делать не стал, поскольку - проблеммы на мой взгляд носят глобальный характер, хотя и имеют свои глокальные проявления. Важно отметить рефелксию массового сознания и участие в ней информационно-коммуникативных технологий.
Выкладываю тезисы статьи подготовленной для Вестника РГГУ, которая выйдет в январе 12-го года. Опубликовать их здесь и сейчас меня подвигли последние события 15 октября в Европе и Америке. Напомню что манифестации прошли более чем в 950 городах в 82 странах. Причем в Риме накал был настолько серьезным, что итальянская пресса назвала происходящее «гражданской войной».
Эти события: во-первых, явно синхронизированы не без участия Всемирной Паутины; во-вторых, носят глобальный характер; в третьих, похожи на то, что происходило в Северной Африке, а еще раньше на Манежной площади в Москве; и в четвертых, в них не просматривается какой-то одной направляющей оффлайновой политической силы, то есть они спонтанны и самоорганизуемы (странный аттрактор).
Итак все происходит быстрее, чем можно было предполагать, и на мировую сцену выходит четвертая политическая сила — Сеть.
Если рассматривать политику в целом как регуляцию совместности различных социальных групп, то возникает необходимость различения субъектов этой регуляции т.е. политических акторов. Причем под термином «регуляция» подразумевается здесь не сколько управление, а сколько воздействие как в направлении структурирования совместности, так и в прямо противоположном, — в разрушении устоявшихся форм общественных отношений и коммуникаций. Это обстоятельство оправдывает рассмотрение политического действия с позиции коммуникативных наук. То есть речь идет о воздействии, результатом которого становятся изменения в системе социальных коммуникаций. Ясно, что структура свойственная политическому актору будет стремиться разворачиваться во внешнюю социальную среду. Политическое действие, таким образом, это не что иное как трансляция системных свойств актора в социум, и насаждение в нем родственных себе моральных и нравственных норм, ценностей, эпистем.
В политике, как национальной так и международной, интернет-фактор становится все более ощутимым. Поэтому можно говорить о выходе на политическую арену нового политического актора, качественно отличающегося от действующих ранее.
Будем различать политических акторов, а точнее их структурные свойства с помощью конструктов: вертикальные-горизонтальные и открытые-закрытые.
Закрытые вертикальные политические акторы появились в момент формирования политической власти в патриархальном обществе. Классическим примером могут служить наследственные монархии, при которых социальный статус человека непосредственно зависел от близости к правящей элите.
Закрытые горизонтальные политические акторы. Почти одновременно внутри системы власти возникли закрытые горизонтальные структуры, то есть всякого рода тайные общества, цеховые союзы, масонские общества, рыцарские ордена, религиозные секты, магические школы. Этим организованностям был свойственен предельный эзотеризм, который собственно и позволял их адептам буквально пронизывать систему управления государствами, и влиять на политику. В программном по сути документе герметизма «Изумрудная скрижаль» приписываемому Герме́су Трисмеги́сту Трижды Величайшему — (греч. Ἑρμῆς ο Τρισμέγιστος; лат. Mercurius ter Maximus) так и сказано: «То, что находится внизу, соответствует тому, что пребывает вверху; и то, что пребывает вверху, соответствует тому, что находится внизу…».
Главное отличие, таким образом, закрытых вертикальных и горизонтальных политических организованностей в том, что в вертикальных структурах социальный статус был зависим от места в управляющей иерархии, а в горизонтальных нет. Политическое действие в них осуществлялось в тени, за кулисами представления.Иными словами, присутствие в закрытой горизонтальной структуре, как бы нивелировало значение социальных статусов, что создавало условия для туннельных переходов в социальной иерархии и формирование теневых управляющих воздействий. В этом собственно и заключалась сила всякого рода тайных организаций. Ясно, что закрытые вертикальные и горизонтальные политические организованности находились в системном противоречии друг с другом, и вели постоянную войну, которая заканчивалась революциями и переворотами. Ярким примером является так называемая Великая Французская Революция, в подготовке которой активной участие принимали европейские масонские организации. Характерно, что в результате этих потрясений стали формироваться открытые вертикальные политические структуры.
Открытые вертикальные политические акторы. С развитием демократических институтов стали формироваться вертикальные открытые структуры формирующие управляющие иерархии со свойством обратной связи и допускающие множественность социальных лифтов. При этом закрытые, как вертикальные, так и горизонтальные не ушли с политической арены. То есть политический ландшафт значительно усложнился, дополнившись множественностью иерархий. Древо политики неуклонно преобразовывалось в ризому, прорастающую корневищем вверх.
Открытые горизонтальные политические акторы. Явлением 21 века можно считать актуализацию в качестве политической силы — открытых горизонтальных структур, то есть социальных сетей формирующихся с помощью современных коммуникативных средств.
Перечисленные выше политические акторы находятся в системном противоречии друг к другу, что и приводит к сменам систем управления, то есть к революциям. Не умаляя экономических причин социальных потрясений следует все таки, обратить внимание политологов на коммуникативные факторы, которые в некоторых случаях в истории оказывались определяющими. Появление четвертой политической силы – открытой и горизонтальной, ризоморфной и синергийной, – знак будущих глобальных цивилизационных трансформаций.
Важно также понять, каковы результаты доминирования открытой горизонтальной системы, а логика истории именно это и предвещает. Что в итоге сформируется: анархия ( этот модернистский проект пока еще нигде не реализовался, но рано списывать его со счетов), или какая то новая иерархия с новыми формами тоталитаризма, или еще что-то что мы пока и представить себе не можем?
